Борис Галенин. Пингвины — любимые животные казаков, или Апология отечественных спецслужб от Аскольда до Андропова
Большинство исследований из области российской истории следуют в академическом русле, сильно, впрочем, за несколько последних десятилетий расшатанном, но сохранившем сухость и внешнее наукообразие. Военный историк Борис Галенин идет по пути гуманизации науки и познания как такового, правда факта сочетается в его исследованиях с правдой эмоций, ощущений двух эпох — описываемой и современной, времени взгляда историка. Это проявляется в разной степени, меньше — в известных обширных трудах «Цусима. Знамение конца русской истории», «Царская школа». Последний посвящен системе образования в Российской империи и реформам Николая II, подхваченным позже большевиками. В гораздо большей степени авторская свобода проявилась в книге «Пингвины — любимые животные казаков...», работа над которой началась довольно давно. Создается впечатление, что эта книга стала словно отдушиной в череде академических работ, не лишенных, впрочем, особого, узнаваемого стиля. Может показаться, что Борис Галенин следует путем западной науки, склонной к популяризаторству и даже, как сказали бы политологи, к популизму; некоторые западные исследования неотличимы от сценариев телепрограмм, только в научных ТВ-шоу факты все же проверяют. Но это ощущение обманчиво. скорее автор возвращается к дореволюционным тенденциям, в рамках которых историки писали так, чтобы возбудить живой интерес студентов и читателей и удовлетворить его, излагая факты, то есть решая задачу познания — достижение истины. Примером может послужить недавно переизданная историческая работа генерала, академика Николая Федоровича Дубровина «Пугачев и его сообщники. Эпизод из истории царствования императрицы Екатерины». Николай Дубровин дает факты — почерпнутые в личных архивах, донесениях — в диалогах, как, например, в сцене бегства уже находившегося в розыске Емельяна Пугачева на Терек:
«Явившись к дьяку Колпакову, он предоставил ему тот же самый паспорт, который был выдан, когда он намерен был хлопотать об отставке.
— Я слышу, — говорил Пугачев, — что про меня говорят, будто я бежал, а я не бегал, вот и паспорт.
— На кой же черт пишут, что ты бежал, — отвечал Колпаков, посмотрев паспорт, и отпустил Пугачева».
Ирония, если не насмешка автора по отношению к должностному лицу очевидна, и эмоция говорит об обстоятельствах больше, чем занудное описание на полстраницы.
Странное неприятие вождями III интернационала пингвинов, по мнению автора, запечатлено в поэме Горького «Буревестник»: «Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утесах». Буревестник — птица стремительных очертаний и для многих романтично настроенных литераторов внешне более привлекательна. Но его повадки, не укрывшиеся от глаз автора, для создания поэтических произведений использованы быть не могут. Родственники буревестника — птицы фрегаты отнимают добычу у заведомо слабейших морских пернатых, несущих в клюве рыбину для прокормления остающихся в гнезде птенцов, объединяются для этого в пары или тройки. Сами буревестники питаются падалью и отбросами. Для автора разборчивость пингвинов в пище — свежая рыба и морепродукты — и социальное поведение — собравшись плотной толпой, они согревают в буран друг друга и потомство — делают этих нелетающих, зато сноровисто плавающих и быстро бегающих птиц более симпатичными. «А названия пингвиньих подотрядов и вовсе звучат оскорбительно для слуха пламенного большевика, да и вообще любого патентованного народолюбца с чистой головой, холодным сердцем и горячими длинными руками: императорские или королевские пингвины — нобилитет пингвиньего царства, или в крайнем случае золотоволосые, с очаровательным золотым хохолком на изящной голове, так напоминающим корону». А вот и причина: «Лишь слегка маскируемая презрением ненависть Горького к пингвинам вызвана в первую очередь тем, что пингвины были любимыми животными, можно сказать, талисманами русского казачества — этого bête noir, то бишь пугала, так называемых “русских” революций».
Этот живой подход к изложению исторических фактов актуален из-за того, что, освободившись из косных, порой мертвенных объятий советской исторической науки, никакой новой концепции мы выдумать не удосужились. Историки с тревогой ведут речь о серьезнейшем концептуальном кризисе, но это, так сказать, полбеды. Угроза истине сейчас исходит не с той стороны, на которую все указывают, — не от западных границ, там истина всегда была вопросом бизнеса. Главной бедой новейшего времени стало полное непонимание очень многими нашими людьми тех главных и, в сущности, несложных истин, которые были так ясны на протяжении столетий. Или отказ от их понимания, что равносильно отказу от самих этих истин. Фантасмагория, к которой прибегает Борис Галенин, если к ней подходить внимательно и осмысленно, вещь сугубо серьезная. Это не морок ночного кошмара фантастики и хоррора. Все фантасмагорическое в книге Бориса Галенина имеет четкое обоснование, подкрепленное композиционной конструкцией. Идеальный прообраз такого рода в беллетристике — «Мастер и Маргарита» Михаила Булгакова, роман, не лишенный исторических отсылок, а сейчас читающийся как вполне достоверное описание времени первых десятилетий советской власти.
Обоснование у Бориса Галенина — документы. например, директива Оргбюро ЦК ВКП(б) 1921 года: «Необходимо... признать единственно правильным самую беспощадную борьбу со всеми верхами казачества путем поголовного их истребления. Никакие компромиссы, никакая половинчатость недопустимы. Поэтому необходимо:
1. Провести массовый террор против богатых казаков, истребив их поголовно, провести массовый террор по отношению ко всем вообще казакам, принимавшим какое-либо прямое или косвенное участие в борьбе с Советской властью...»
Второй пункт касается конфискации хлеба и всей остальной сельскохозяйственной продукции.
«3. Принять все меры по оказанию помощи переселяющейся пришлой бедноте...»
У людей отбирали пищу, дома и саму жизнь. Средства к защите тоже отбирали:
«5. ...Расстреливать каждого, у кого будет обнаружено оружие».
Результаты не заставили себя ждать: «При выселении терских казаков из станиц Калиновской, Ермоловской, Самашкинской, Романовской, Михайловской, Осиновской “красные горцы” зарубили 35 тысяч безоружных людей, в основном женщин, стариков и детей. А сами натурально вселились в опустевшие станицы, где благополучно обитают по сей день».
Донбюро принимало такие решения, что в это трудно поверить:
«а) физическое истребление по крайней мере 100 тысяч казаков, способных носить оружие, то есть от 18 до 50 лет;
б) физическое уничтожение так называемых “верхов” станиц (атаманов, судей, учителей, священников), хотя бы и не принимающих участия в контрреволюционных действиях...»
Все вышеприведенное не текст Бориса Галенина, а цитаты из документов и исторических исследований. Автор позволил себе лишь эмоциональный комментарий: «А нам остаются молитвы за невинно убиенных да надежда, что встретить Там (выделено мною. — С.Ш.) всех ублюдков прошлого, настоящего и будущего Господь доверит старым николаевским солдатам, проложившим путь России на Кавказ». Предвидя претензии к словечку, с переносом смысла получившему бранный оттенок, Борис Галенин дает вставную подглавку «К этимологии слова “ублюдок” в живом великорусском языке». Автор парирует критику, приводя словарные статьи из Ожегова и Даля. Освежим значения этого слова и мы: о животных — то же что помесь... В переносном смысле — «о человеке с низкими, животными инстинктами». Так же как выродок, тумак, болдырь — помесь двух видов животных. «Болдырь» применяется и к человеку при помеси племен; в архангельском крае, например, это ребенок русского и самоедки. «Термин “тумак”... применяется для определения помеси некоторых пород зайцев», — уточняет автор. К 1926 году «на бывшем тихом Дону» осталось менее 45% казачьего населения. На Кубани и в областях иных казачьих войск — менее 25%, на Урале — менее 10%.
Еще по указу Ивана Грозного на Белом море, при Соловецком монастыре, были заложены верфи и сухой док. Отсюда, по авторской литературной гипотезе, а возможно, и по замыслам Ивана IV, на трех больших трехмачтовых поморских ладьях добрался до Антарктиды Иван Сарычев. 200 лет открытия Антарктиды мы отметили в текущем году. Отметили также и стремление «партнеров» постепенно и методично убирать из атласов русские названия. Последнее как раз понятно: в 1821 году у причалов Кронштадта, от которых и отправлялись в путь, отшвартовались шлюпы «Восток» и «Мирный». Фаддей Беллинсгаузен писал об открытии 29 островов и самой Антарктиды. За 751 день плавания из 189 человек экипажей были потеряны трое, причем от болезней умерли только двое, третий матрос погиб в море, сорвавшись с мачты. Это небывалое сбережение людей вызвало восхищение, зависть и недоверие.
Все это занимает автора в смысле существования на пространстве, отведенном историей нашему многонациональному народу. Встает вопрос «о евразийской государственности в более общей форме, sub speciae aeternitatis — с точки зрения вечности». Историк обращает внимание на то, что целью и смыслом жизни христианина является приготовление себя земными трудами к царству небесному. А значит, устройство области приложения, воплощения этих трудов, царства земного, представляется небезразличным. «Естественной государственной идеей, воплощающей ее — империи — внутреннее духовное единство, является православие, и, наоборот, для земного воплощения православия идеальной устойчивой государственной формой является именно форма евразийской империи. Поэтому Россия до 1917 года, случайно или нет, явилась настолько же идеальной формой для земного воплощения православия, насколько она уже в наши дни не годится в члены всемирной торговой организации».
Борис Галенин выделяет несколько этапов, предлагает периодизацию российской истории с точки зрения православной державы. Важнейшие из них: период Святослава — создание геополитического контура «с начатками евразийского самосознания... но без имперской идеологии»; времена Владимира Святого — Ярослава Мудрого, когда урезанные рамки державы Святослава наполняются духовным содержанием, остающимся частным делом народа, но не задачей государства. Третий этап — время потомков Ярослава до московских князей — завершился военным крахом. На следующем, обширном этапе от св. князя Даниила до Петра I — время Третьего Рима, когда слова «русский» и «православный» становятся синонимами. С Петра и до 1917 года внешнеполитическое могущество, охват почти всей Евразии, с потерей иммунитета «против заразы враждебных идеологий... самораспад. Только русский народ, отступившись от православия, смог погубить Россию. Но и помощничков добровольных было не счесть». Победа в Великой Отечественной и прорыв в космос — крайние на сегодня свершения русского народа, ставшие возможными, по мнению автора, благодаря инерции имперского курса. 1991–2000 годы — «смешение худших черт 3-го (от Ярослава) и 6-го (СССР) периодов: <...> полуконфедерация с антисистемной идеологией... Нео-Хазария в практически чистом варианте». Заключительный период — «Камо грядеши, Русь?» — дни сегодняшние.
Одна из глав называется «Распознание духов», в ней речь идет об антисистемах, по авторской терминологии, мороке — «поле мировосприятий, формирующем стереотипы поведения, гибельные как для воспринявших его человеческих сообществ, так и для окружающего их мира». Вот, похоже, и зерно замысла: проникновение чего-то непознанного в наше бытие, борьба за исполнение предначертанного, жесткая взаимосвязь, причинно-следственная последовательность происходящего. Оправданность стремления нашей страны к естественному геополитическому и духовному состоянию для автора очевидна, и Борис Галенин с литературной изобретательностью раскрывает его остальным.
Андрей Рубанов. Финист — ясный сокол
О чем бы ни писал Андрей Рубанов, получается о себе, своем мироощущении. Оно предполагает контроль над окружающим, сущим миром; идея сверхчеловека, удачно воплощаемая автором лишь на литературном поприще, так и бьет в глаза и в длинных, порой довольно скучных романах, где автор исследует инфантильно-криминальную психологию бизнеса, и в философской фантастике «Боги богов» по мотивам Стругацких. С чего бы автору изменять себе и в новом трехчастном романе «Финист — Ясный сокол»? Автор и издатели грамотно обрабатывают свою устойчивую группу фанатов, которая, несомненно, будет разочарована, если Рубанов пойдет, например, по пути Пелевина или Прилепина. И все же «Финист...», созданный «по мотивам» русских сказок, имеет любопытное отличие от стандартных рубановских описаний тяжкой доли сверхчеловеков. Еще в 70-х годах прошлого столетия швейцарский теолог, искусствовед и иезуит Ханс Ульрик фон Балтазар в работе «Теодраматика» отмечал: «Связь с прообразом не должна быть проявлена четко, равно как и необязательно осознается художником: эта связь налицо, если воплощается определенный горизонт сознания или веры». Связь со сказками здесь как раз проявляется четко, но и хит мультипликации «Ну, погоди!» тоже создан на основе сказок о зайце и волке. Но любопытнее всего та область, что «не осознается художником», ускользает из его кругозора или круга задач.
Первая, наиболее живая и симпатичная часть, или, по авторскому названию, «Сказ первый», — «Глумила» — тоже не свободна от стандартов, провоцируемых не столько оголтелой и самоуверенной, сколько, пожалуй, нарочитой, ремесленнической «правдой сильного». Глумилы — это бродячие скоморохи. Они собираются в артели, в зависимости от обстоятельств соблюдают свой маргинальный кодекс и порой получают высокооплачиваемую работу по организации вечеринок для князей. Как всегда у Рубанова, герой в юности проходит довольно жестокую инициацию: «С возраста пяти лет мы, вкупе с остальными детьми нашего селища, каждые двадцать дней ходили к ведуну на правку. Нас приматывали крепкими ремнями за руки и за ноги, подвешивали — и растягивали на четыре стороны, подвязывая к ремням камни, в зависимости от возраста — все более и более тяжелые». Этот момент дедовщины, обретения статуса через физические страдания и унижения, всего лишь характеризует автора, на дальнейшее повествование никак не влияет. Важнее другое: «Понемногу мои кости и сухожилия обрели такую крепость, что к двенадцати годам я легко выдергивал с корнем березу высотой в два моих роста. Ведун говорил, что настоящий разум человека заключен отнюдь не в голове, а в костях; там, внутри, тоже есть мозг, и, по словам ведуна, именно этот мозг, костный, и ведет человека по жизни, подсказывает верные решения, управляет». Одно из направлений фантастики, стим-панк, создает миры, в которых сохраняются примерные условия XIX века, лишенные невероятных кибернетических устройств будущего. Андрей Рубанов пошел по тому же пути, только его мир — русское язычество раннего славянского Средневековья, без точных привязок, только в третьей части вдруг ненадолго появляются и исчезают Византия, Болгария и хазары. Период до Прокопия Кесарийского и невразумительного гота Йордана можно попробовать восполнить Рубановым.
Здесь и предрассудки: мужики поймали русалку, вытащили на берег и охаживают дубьем, но не до смерти, а чтоб убралась подальше. И котел, универсальный символ древних легенд. В описании котла автор выдает умелый стиль: «В одном месте котел разошелся и чуть протекал, и, когда висел над костром — капли жира падали в огонь, и тогда вокруг поднимался такой запах, что из леса выходили рыси и росомахи, садились поодаль, рычали и блестели глазами от зависти». Стиль хорош, а это значит, что свои провокации Рубанов допускает сознательно. Или просто не в силах, чтобы не украсить текст образчиками собственного мироощущения: «Всего было меньше. Штанов, ножей, еды, здоровья. Но в скудости есть острота ощущения». Глумила встречает Марью, дочь кузнеца, которую навещает юный представитель давно сгинувшего невесть куда племени птицелюдей. Но и Марья не так проста: «В этих девках — великанья кровь». Подобно дворовой шпане, Глумила с приятелем решают проучить птицечеловека, который и есть Финист и лазит к Марье в окошко. Но тот силен и неуязвим, то есть более сверхчеловек, чем даже и хитрый, одаренный к игре на бубне и двусмысленному площадному сквернословию, дитем выдергивавший с корнями деревья Глумила. Здесь симпатия автора явно разрывается между двумя героями.
Вторая часть, или сказ, — «Кожедуб» — дана от лица оружейника, точнее, мастера по доспехам. Она более натянута сюжетно, хотя все еще не дает заснуть, перелистывая следующую страницу. Эскапистские путешествия-приключения по другим мирам всегда привлекательны, на том стоят Толкиен и сериалы. Андрей Рубанов адаптировал стратегию для российского читателя. Марья раз и навсегда полюбила прекрасного (по описаниям напоминает смуглого врубелевского Демона), экзотичного, богатого (летает где хочет, и камни самоцветные, ювелирные изделия по тайникам припрятаны) Финиста. Отсыл к сказке очевиден: кузнец — в оригинале злая мачеха — оборудует окно светелки острыми ножами, но Финисту они нипочем, однако он улетает прочь, оставив лишь перо, и Марье предстоит его найти, истоптав три пары железных башмаков и сгрызя три железных хлеба. До советского периода в сказках фигурировали просвиры, но этого издатели Рубанова допустить не могли: вдруг какой-нибудь фанат найдет православную символику, а это ни к чему. У Рубанова железные артефакты, вериги страдания, для дочери изготавливает сам кузнец, утративший волю перед лицом неукротимой решимости дочери; поборов зависть, в меру сил способствуют и сестры, в сказке — лютые врагини и кознодейки. Кожедуб — юный, умный, способный в ремесле и в бою. Вместе со второстепенными героями он отправляется отрубить голову Змею Горынычу. Тот обычно живет за частоколом, который подновляют окрестные жители, а заодно мечут за забор разную дичь, откупаясь от напасти. Но в последнее время змею все мало — он стал кричать невыносимым криком и вылетать, разоряя селения. По Якову Проппу, змей многоглав, порой насчитывается и до 12 голов. Но автор находит рациональное объяснение, и даже с избытком: «Он двигался так быстро, что тем, кто видел его вблизи, казалось, что у него три головы, и у каждой по три ядовитых языка, и еще полдюжины хвостов и три пары крыльев». Голову, не без философских споров, отрубили, но змей оказался, по-ученому выражаясь, дихогамным гермафродитом, снес яйцо — потому и требовал больше пищи, род его продолжится, и зоозащитники не в обиде. Параллельно выясняется, что не лишенная человеколюбия Яга, будучи еще барышней, состояла в сердечной связи с Финистом, отчего Марье сочувствует. Залетает и сам Финист, и приоткрываются его многогранная личность, непростая судьба и роль в повествовании.
Третий сказ, «Разбойник», дает интересную трактовку корпусу русских сказок: Финист и Соловей-разбойник, оказывается, одно и то же лицо и почти что случай раздвоения личности. Повествование ведется от лица героя с обложки, который объясняет свое происхождение и мотивы появления среди простых смертных. Население существовавшего некогда богатого города задумалось о бессмертии — больше желать им было уже нечего. Жрецы придумали практику на грани физики и магии, и город энергией солнечного света и моральной силой обитателей вознесся в небеса. Жители, подобно толкиеновским эльфам, бессмертны, но специально убить их можно. Город, по обмолвкам похожий на исчезнувший круглый Аркаим, в прямом и переносном смысле находится между небом и землей. Движение его управляемо, для строительства и поддержания хозяйства нужны сухое дерево, гончарные изделия и прочее, ремесла, по-видимому от пресыщения, угасли, и все необходимое, особенно драгоценные украшения, жители, обращаясь в птиц, тайно похищают у оставшихся внизу людей. Княжеский сын, как и в сказках, царевич, Финист перешел юридическую грань — открытое похищение это уже разбой, — да к тому же пренебрег женитьбой на дочери знатного по тамошним меркам начальника стражи, был изгнан и скитался среди людей да вдруг полюбил кузнецову дочь Марью, и любовь эта придала смысл его скучному, хоть и вечному существованию. Башмаки изношены, железные хлебы съедены, но Марья чужая среди бескрылых людей, а Финист — среди крылатых. Длинная, скучная беготня с мотком золотой пряжи — история вознесения Марьи в небесный град — это, уж как хотите, явная фэнтези. Но вот что важно: вместе они спасают небесный град от падения, которое вот-вот случится через алчность тамошней аристократии, в целом забывшей заветы жрецов.
Там и сям по тексту разбросан Кодекс Рубанова: «Свобода исходит от земли так же, как свет исходит с неба, как запах исходит от зверя: естественным образом». «Когда сходишься с неприятелем один на один, с оружием в руках — никто тебе не указ. В бою ты сам себе бог, и волхв, и нелюдь, и змей, и кто угодно. Захочешь — бьешь до крови, захочешь — жжешь огнем, захочешь — изничтожаешь до донышка». «Сила всякого народа заключается в его численности, и больше ни в чем». И напоследок: «Любой постулат можно и нужно подвергать сомнению, любые правила можно и нужно нарушать — разумеется, если на то есть веская причина». Но это уже, так сказать, издержки, сопутствующий ущерб для того, кто все же возьмется вникнуть в повествование.
Конечно, эклектика, стремление к заигрыванию с читателем приводит к бесфункциональному переслаиванию повествования светским, фольклорным и сакральным, к поверхностно-зрелищной привлекательности всех компонентов. И все же интересно, что даже такой автор, как Андрей Рубанов, пусть повинуясь поощряемой сверху общественной моде, а может, и внутреннему побуждению, обращается к теме Града Небесного, отчетливо противопоставленного заморскому кальвинистскому сияющему граду на холме. Автор, издатели, члены жюри премии «Национальный бестселлер», возможно не ставившие перед собой такой задачи, попали в мощную, никогда не прерывавшуюся тенденцию восхождения к первоосновам русской культуры: синтезу языческой и христианской образности победы любви, страданий и подвига, стремления к Граду Небесному. Все идеалы писателя, весь этот «костный мозг» и «запах зверя» — здесь, на земле. Но сюжетным спасением небесного города Андрей Рубанов, сам того не ведая, утверждает победу христианства над язычеством. Сравнительно позднее, хотя и гораздо более искреннее, принятие христианства Русью, да и бытование многих языческих предрассудков в повседневности и раньше вызывало к жизни множество подобных сюжетов. Это сказания о Садко и граде Китеже, русалка из оперы Даргомыжского, повести Гоголя и прочее. Эффект управления глубокой традицией творчеством одного из самых дерзких, провокативных авторов современного русского мейнстрима в этом случае замечателен своей наглядностью. Герои здесь живут не просто своей, отличной от воли автора жизнью, но жизнью предначертанной, вбирают в себя сакральные токи и реализуют их во многом вопреки сконструированной автором системе.
Поэты Первой мировой: Британия, США, Канада
Трудно понять, какую задачу ставили перед собой составители сборника: познакомить читателей с действительно неплохой поэзией или собрать друзей и освоить средства — книга издана при поддержке АНО «Инновационные гуманитарные проекты». О самой программе выяснить удалось мало: на сайте сказано, что она специализируется в «оказании услуг в сфере коммуникативной инфраструктуры, способствующей развитию межотраслевого взаимодействия» — не имеющая смысла фраза в чиновничьем стиле, призванная обосновать получение денег. Трудилась большая группа переводчиков, среди них Артем Серебренников, начинавший образование на филологическом факультете МГУ, а заканчивавший в Оксфорде, Елена Кистерова, специалист по языкам Шотландии скотс и галик, а также переводчики СССР и эмиграции — Александр Браиловский (1884–1958), Дмитрий Майзельс (1888–1972), автор первых переводов Голсуорси и Джойса Игорь Романович (1904–1943) и другие. Составитель сообщает, что оказалось невозможным достичь соглашения о публикации с наследниками нескольких британских поэтов — в частности, Роберта Грейвза.
В Англии поэзию Первой мировой хорошо знают: она входит в школьную программу, строки из военных стихов выбиты на плитах мемориальных кладбищ. Влияние британской поэзии на русскую литературу больше, чем мы обычно себе представляем, и не только потому, что англичане были нашими союзниками, — с такими друзьями, как говорится, и врагов не надо. В информативном предисловии к сборнику Артем Серебренников обижается на послереволюционные «пропагандистские заклинания о “кровавой бойне, устроенной мировым империалистическим капиталом”» — как будто Первая мировая кровавой бойней не была и ее причинами не являлись противоречия между немецким и, по большей части, британским капиталом. Составитель упоминает о сборниках «Революционная поэзия современного Запада» (1927), в который попали Гилберт Кит Честертон и Зигфрид Сассун, и «Антология новой английской поэзии» (1937); одним из переводчиков стал поэт Михаил Зенкевич, переводы которого здесь по какой-то причине не использованы. Артем Широков лишь вскользь упоминает об эссе Набокова о Руперте Бруке и нескольких переводах. Однако эта перекличка гораздо звучнее.
Сильно перехваленный поэт, филолог-классик Руперт Брук (1887–1915) был звездой Кембриджа, литератором и театралом, дружил с однофамильцем Джастином Бруком, тоже самодеятельным актером, специализировавшимся на женских ролях. Обаятельный Руперт Брук защитил диссертацию на тему «Джон Вебстер и елизаветинская драма» — что не соответствовало его первоначальной специализации — и стал идеологом кружка георгианцев. «Англия должна быть бомбардирована стихами», — взывал он, необходимо организовать «прорыв молодых и смелых поэтов, чьим творениям читатели предпочтут романы и драмы». В основу своей популярности Руперт Брук положил немало усилий: подружился со старшим однокашником Эдвардом Маршем, служившим секретарем у первого лорда Адмиралтейства Уинстона Черчилля, и Артуром Асквитом, сыном премьер-министра Британии, одного из тех, кто «кровавую бойню» и затеял. Машина премьер-министра ждала у ворот типографии, чтобы увезти на Даунинг-стрит тираж первого тома «Антологии георгианской поэзии», вышедшего в конце 1912 года. По настоянию политически подкованного Марша направление было названо по имени Георга V, взошедшего на трон в 1910-м. Марш снабдил первый том пафосным предисловием: «Этот сборник исходит из веры в то, что английская поэзия снова обретает силу и красоту... может помочь любителям поэзии осознать, что мы находимся в начале “Георгианского периода”, который, возможно, уже в ближайшее время встанет в один ряд с величайшими поэтическими эпохами прошлого». На первых порах ход удался, поэтов заметили, определение «георгианский» стало синонимично понятиям «новый», «современный», в салонах рассуждали, насколько то или иное стихотворение «георгианское».
В 1913 году Шеррил Шелл сделал несколько фотопортретов Руперта Брука; на двух поэт позировал без рубашки, и хотя на снимках видны лишь шея и верхняя часть плеч, что в ту эпоху не являлось верхом неприличия, это все же дало повод друзьям Брука дразнить его, придумав подпись к фото: «Ваша любимая актриса». Тут без некоторых событий Первой мировой не обойтись. С началом войны Руперт Брук стал младшим лейтенантом резерва флота, вместе с беженцами и частями доблестной британской армии успел покинуть сданный немцам Антверпен и вернулся в Англию. Перед началом злосчастного Галлиполийского десанта он заразился, по-видимому, несколькими болезнями и, к сожалению, умер, будучи единственным пациентом французского госпитального судна на рейде греческого острова Скирос. Друзья похоронили Руперта Брука на закате, в оливковой роще, среди шалфея, именно там, где несколько дней назад воображали себя новыми героями «Илиады», приплывшими брать Трою. Но и эту непоправимо трагическую и очень красивую историю Бруковы приятели ухитрились испортить своей поверхностностью, установив на свежей могиле деревянный крест с надписью: «Здесь похоронен раб божий, младший лейтенант Британских ВМФ, который умер за освобождение Константинополя от турок».
Галлиполийский десант британский фельдмаршал Китченер, — тот еще стратег, назвал «пиром дьявола». 47 тысяч солдат стран Антанты были сброшены в море «турецким» маршалом Отто фон Сандерсом-пашой и решительным полковником Мустафой Кемалем, будущим Ататюрком, президентом Турецкой республики. Султан Мехмед V милостиво принял от подданных почетное наименование Гази Непобедимый, а Черчилль, целиком ответственный за «пир дьявола», потерял пост морского министра. С русского крейсера «Аскольд», входившего в одно из соединений кораблей союзников, водил в лихие десанты своих матросов, чаявших крестов и казенной водки, старший лейтенант императорского флота Сергей Константинович Корнилов. Стихов, насколько нам известно, Сергей Константинович не писал, но воевал так умело, что потери были единичными, матросы своего командира любили и во время революции не тронули...
Истоки любого, в том числе и собственного, творчества поэты-георгианцы видели в опыте как таковом. Наибольшую ценность для них представляло, по словам поэта Уолтера де ла Мара, «моментальное восприятие», трансляция «сиюминутных эмоций» ради самого их выражения, стремление к фиксации вещей «во внезапной остроте чувств». Этот тоталитарный субъективизм был характерен и для других направлений в разных странах. Однако Эдвард Марш, взявший на себя роль редактора выпусков «Антологии...», не сумел удержать бразды. Он разумно стремился к новизне без оголтелого новаторства, желал видеть поэзию современной в рамках традиции, остерегался формалистических экспериментов. Вскоре посыпались упреки за его компромиссную позицию, писатель и поэт Дэвид Герберт Лоуренс называл его «полицейским от поэзии» — за требования следовать определенным стилистическим стандартам. Марш, похоже, перекрутил гайки: сборники «Антологии...» наполнились английским романтическим пасторализмом; невиданное умиление перед малым и обыденным, цветками и ручейками окончательно превратилось в штамп, объект пародий. Но, возможно, «сиюминутная эмоция» слишком непрочное основание для поэзии. Смерть Руперта Брука нанесла георгианцам удар, оправиться от которого им было не суждено. Появление в «Антологии...» «окопных» поэтов — Р.Грейвза, З.Сассуна — давало шанс на развитие течения. Однако победила деградация, примером которой могут служить, например, стихи Джека Коллинза Сквайра. «Антология георгианской поэзии» выдержала пять томов, последний вышел в 1922 году, и угасание сопровождалось обидными комментариями: «[Они] были провинциалами в своем мировоззрении и своей любви к малому. Они пустились в маленькое путешествие на время уик-энда к маленько
- Комментарии