Эолова Арфа

Глава четырнадцатая

Камера-обскура

Статья называлась «Незримый сталинизм». Летом накануне очередной годовщины свадьбы Незримов на даче «Эолова Арфа» вслух зачитывал эту злобную писанину жене:

— «В наше время, когда демократизация всего общества шагает все увереннее и смелее, неудивительно, что реакционная экстрема накапливает силы для кровавого реванша, но пока вынуждена действовать незримо, скрываться, таиться, она еще не видит, как и когда сделать решительный бросок. Усатая морда, выпирающая из-под земли в “Зеркале для героя” откровенно слабого режиссера Владимира Хотиненко, это лишь символ того, что незримые сталинисты с нетерпением ждут того часа, когда следом за мордой встанет вся до боли знакомая фигура во френче».

Автором статьи выступила все та же Элеонора Люблянская, к началу девяностых ставшая не только рупором либеральных идей, но и вершителем судеб. Ее статьи превращались в приговор, и заклейменные ее проклятьями мгновенно вычеркивались из современной жизни, отбрасывались на обочину. Зато обласканные ею же обретали успех, продвижение, им присваивались почетные звания «демократ» и «интеллигент».

— «Что такое незримый сталинизм? Это хорошо прослеживается в творчестве одного кинорежиссера, который подошел к своему шестидесятилетию со всех сторон обцелованный системой, доселе руководившей в этой стране, но ныне поставленной на грань полураспада. Пробежимся по творческому пути нашего народного артиста и лауреата всех и вся советских премий».

Журнал «Огонек» выходил в России с 1873 года и до самой революции. Потом Наркомпрос восстановил его издание, а с 1938 года его выпускало главное издательство СССР «Правда». С началом перестройки его возглавил поэт Виталий Коротич, безупречный коммунист и обвинитель западного образа жизни, быстро сменивший советский костюм на ковбойские джинсы и куртку. Коротич вошел в число главных прорабов перестройки, журнал превратился в яркое пропагандистское издание, нацеленное на развал советской державы, а тираж его вырос от полутора до почти пяти миллионов экземпляров. И вот тяжелым молотом такого тиража сейчас Элеонора Люблянская беспощадно расплющивала незримого сталиниста!

— «Он родился в городе Горьком, как до сих пор именуется старинный волжский Нижний Новгород, в семье стахановца, производившего пушки для сталинской армии, и преподавательницы университета, учившей студентов античной истории с точки зрения тоскливого марксизма-ленинизма. Образцовый пионер, комсомолец, наш будущий НС (незримый сталинист) увлекался рисованием, в школьных стенгазетёнках изображал хороших советских вождей и противостоящих им капиталистов-империалистов, естественно, со звериными мордами. Окончив школу, пытался поступить в Горьковское художественное училище, но по чудовищной бездарности принят не был. Приближался призывной возраст, а будущему НС никак не хотелось идти в армию. Еще бы, обстановочка на мировой арене оставалась напряженной, Сталин, того и гляди, развяжет новую войну против всего человечества. Что же прикажете? Погибать? Ну уж дудки, наш НС, как Шариков, воевать не намерен».

С Шариковым после выхода на экраны непревзойденной экранизации булгаковской повести, выполненной режиссером Владимиром Бортко, теперь сравнивали кого не лень, любого, кого хотели обвинить в замшелой совковости, краснознаменной быдлячести, и вообще всякого, кого следовало раздавить на пути к очередному светлому будущему. Да и сам Незримов, сгорая от зависти к Бортко, то и дело именовал кого-нибудь то Шариковым, то Швондером.

— «Он с высунутым языком чешет в Москву и на собеседовании во ВГИКе подкупает самого Сергея Аполлинариевича Герасимова и Тамару Федоровну Макарову, самых советских-рассоветских деятелей тогдашней кинокультуры. Серость тянется к серости, и серенький паренек с берегов Волги попадает в главную кузницу совдеповского кино».

— Ни хрена себе! Подкупает! — наконец смогла возмутиться Марта Валерьевна. Слушая первую страницу огоньковской статьи, она настолько ошалела, что с трудом и это восклицание выдавила из себя. — Звучит двусмысленно. Чем подкупает? Талантом? Умом? А можно подумать, что и деньгами. Разве так пишутся статьи?

— Девочка моя! Сейчас все пишется, разве ты до сих пор не поняла, что сейчас все дозволено? Читаю дальше: «И что же он снимает в самую первую очередь? Такое, на что у других совесть не позволяла замахнуться! Всем известна та, по выражению Твардовского, “война незнаменитая”, позорнейшая страница советской истории, когда могучий “союз нерушимый” напал на слабую и беззащитную Финляндию, желая вновь вернуть вольную Суоми в лоно своей недружной семьи. Всем известно, какими зверствами отличились сталинские соколы, вторгшись на финскую землю. И как трусливо они воевали, неся огромные потери в борьбе с противником, в сотни раз более слабым во всех отношениях. И, как всегда, завалив врага трупами, СССР в итоге одержал победу, оттяпал у Финляндии значительную территорию».

— Вот Медуза горгона! Иного слова и не подберешь.

— Горгона! Безусловно, горгона. Читаю дальше. «Одним из тех, кто залил кровью финские снега, был родной дядя нашего НС. Он, кажется, до сих пор жив. Снятся ли ему убиенные мирные жители прекрасной Суоми?..» Вот гадина, даже знает, что дядька мой до сих пор жив! «Наслушавшись лихих россказней родного дядюшки, наш НС первым делом снял дипломный фильм, а потом на его основе и свой первый полнометражный, и оба посвящены “той войне незнаменитой”. Своеобразный памятник Вождю Народов, который аккурат тогда и приказал долго жить. Кстати, вместе со своим маститым и матерым вгиковским наставником наш НС малость принял участие в печально известном документальном лобызании сапог околевшего Виссарионовича — в фильме “Великое прощание”. Чего только нет в дебютных короткометражке и полнометражке нашего НС, какой только разлюли малины! Конечно же советские воины все герои-соколы, сама доброта и ласка, честь и достоинство. А финны? Конечно же изверги. Стреляют только разрывными пулями, снайперят по-черному, выискивая беззащитных жертв, приковывают своих пулеметчиков к камням, чтобы те не смогли убежать и спасти свои жизни. А главное, покидая свои родные места под натиском оккупантов, злобные финны начиняют смертоносными взрывчатыми веществами различные предметы, даже детские куклы, и все это взрывается в руках доверчивых пришельцев, глупо и наивно ожидавших, что их будут встречать хлебом-солью, точнее — пивком и финской колбаской».

— Прости, а почему она это не в «Советском экране»?

— Потому что «Огонек» — рупор новой перестроечной власти, и тираж четыре с половиной миллиона. Это вот сейчас четыре миллиона читателей читают о том, какая я сталинская сволочь. Ты понимаешь, что это значит?

— А что это значит, Ветерок?

— Что меня приговорили к остракизму, и это не просто статья, а приговор их суда. Читаю дальше: «Бедный НС столь же глупо и наивно полагал, что его киношная поделка получит всевозможные награды, Сталинскую премию первой категории, ордена и медали. Но время сыграло с ним злую шутку: сдох Сталин, кончилось страшное время зримого сталинизма, правители расхотели воевать против всего мира, стали налаживать связи с соседями. В том числе и с прекрасной Финляндией, столь пакостно оболганной нашим НС. И его дебютное кино попросту задвинули куда подальше пылиться в скучных чуланах Госфильмофонда».

Эол рассмеялся:

— Ну, не совсем так, «Пулю» еще долго показывали, но она права, не на широком экране, а вскоре и впрямь положили пылиться. Кстати, в ее статье ни слова о Райзмане, а ведь он в «Машеньке» показал и Финскую войну, и неприглядных финнов, а особенно потом в документалке. Забыл, как она называлась. Там он вообще по белым и пушистым суоми катком проехался. И штук пять Сталинских премий отхватил. Ну да ладно... «Грянул исторический ХХ съезд, — продолжил он читать статью, — рухнул и окончательно слетел с постаментов Сталин, еще недавно казавшийся незыблемым. Советское кино стало свежим, как весенний воздух, словно ласточки полетели новые фильмы, радостные рязановские “Карнавальная ночь” и “Девушка без адреса”, калатозовские пронзительные “Летят журавли”, “Весна на Заречной улице” Миронера и Хуциева, “Человек родился” Ордынского, “Дом, в котором я живу” Сегеля и Кулиджанова и многое другое, светлое и чистое. А что же снимает наш НС? Картину, во многом знаковую. В ней показан благополучный сталинский послевоенный мир, семья Героя Советского Союза — муж-летчик, жена, трое детей. Все благоустроено и надежно. Но вдруг в этот мир вторгается тяжелое прошлое — бывший муж, невинно осужденный и отсидевший срок в лагерях. Жена мечется — она все еще любит прежнего мужа, но не может бросить и второго, давшего ей и детям благополучную жизнь. В итоге все же делает выбор в пользу бывшего. И вот тут-то наш НС бьет зрителя под дых: гляньте, каковы ваши якобы невинно осужденные сталинским режимом лагерники! Бывший муж начинает пить, осуждает жену за то, что не дождалась его из лагерей, издевается над ней, зверски избивает, и бедная баба доведена до отчаяния, бежит и хочет броситься с моста. Незримый сталинизм в данном случае вылезает весьма зримо, режиссер доказывает нам, что Сталин всегда был прав, в том числе и когда калечил судьбы людей, невинно загубил миллионы в своем ГУЛАГе. Никакие они не невинные! Поделом с ними так обошлись. Вот они какие. Врагами были, врагами и остались. Странно, что в финале доведенная до самоубийства женщина так и не бросается в реку с высокого моста. А то бы бултых! — и зритель в ужасе и негодовании бежит громить ближайшего соседа, недавно вернувшегося из мест не столь отдаленных».

— Ты смотри, как она ловко все поворачивает, умелая гадина!

— «То был не просто фильм, а разведка боем: поднимет ли усатую морду затоптанный ХХ съездом сталинизм, воспрянет ли против хрущевской “оттепели”, вернет ли себе позиции? Не поднял, не воспрянул и не вернул. Наш НС снова проиграл, интеллигентная критика с брезгливостью отшатнулась от его гнусной ленты. Вышла бондарчуковская “Судьба человека”, где доказывалось, что те, кто был в немецком плену, достойны не осуждения, а сочувствия, равно как и те, кто грыз черствую пайку в ГУЛАГе. Бедненького НС совсем задвинули, заметался дурачок, караул, что делать! Как за спасительную ниточку ухватился за грядущий в те годы юбилей — 150-летие Бородинской битвы, добился разрешения снимать... И снова сел в лужу! Фильм получился откровенно слабый, душераздирающая история вся насквозь пронизана элементами слащавой мелодрамы, вся эта, скорее всего, выдуманная история о генерале Тучкове и его жене в руках у режиссера выглядит еще более недостоверной. А попутно незримый сталинист покусился на самое святое — опорочил образ жен декабристов, пытаясь противопоставить их судьбы судьбам женщин, которые отправлялись в военный поход вместе со своими мужьями. Но, в отличие от декабристок, таковые случаи единичны, и, скорее всего, подобно кавалер-девице Дуровой, данные особы отличались отсутствием прирожденной женственности, они навязывались своим мужьям-солдафонам якобы из благородных помыслов, а на самом деле — из желания видеть войну, кровь, смерть, страдания. А наш НС воспел их! Это воспевание бой-бабы, жаждущей воевать плечом к плечу с мужиками, продолжится и в других картинах незримого сталиниста, но об этом чуть позже».

— Она не Люблянская, она — Любля...ская! — не выдержала благочестивая Марта.

— Это само собой напрашивается. Дальше еще хуже: «Одной из самых позорных страниц его так называемого творчества стала картина, баснословно финансированная арабской нефтью, призванная вроде бы показать поэтичность арабского мира, но на самом деле ангажированная за-ради укрепления единства арабов в их кровавой борьбе против юного и еще нежного израильского государства. Незримый сталинизм это всегда еще и незримый антисемитизм. Попутно заметим, что вообще в кинопродукции товарища НС отсутствуют положительные образы евреев, он как бы старается не замечать присутствия в нашем мире данной нации, чурается ее. Не исключено, что боится и ненавидит. В его фильмах совсем или почти совсем не играют актеры-евреи. В его восточной разлюли малине мелькают представители самых разных народов, а потомки Авраама будто вовсе никогда не существовали на Ближнем Востоке!»

— Да как же так-то! — воскликнула Марта Валерьевна, чувствуя, как у нее от этого «Огонька» воспламеняется голова и два столба пламени устремляются из висков к потолку. — А Раневская, а Бирман! Они разве не еврейки? Да сколько их у тебя было... Да ты никогда никаким антисемитом не был! Ведь это же чистой воды клевета, надо в суд подавать!

— Э, нет, голосочек, от суда она застраховалась. Тут ни разу мое имя не упоминается. А незримый сталинист? Она всегда может сказать: собирательный образ. Там даже названия моих фильмов не обозначены. Чтобы выиграть суд, знаешь, сколько бабла понадобится?

— Погоди немного, у меня голова кругом... Слушай, почему она так на тебя окрысилась? Огонек мой, у тебя с ней ничего никогда не было?

— Бессовестная!

— Я имею в виду до меня, разумеется. Сколько лет этой скарлатине?

— Где-то года на два меня моложе.

— И когда вы с ней познакомились?

— Хрен его помнит. Постой, постой... Где-то накануне столетия Ленина она стала редакторшей на «Мосфильме». Этакая идейная большевичка, вылитая Розалия Землячка.

— Хорошенькая?

— Я бы сказал, весьма эффектная. Но, душа моя, вспомни то время, мы же тогда с тобой колесили по Швейцариям. Я редко и на «Мосфильме» тогда появлялся.

— Клеилась к тебе? Да я не инквизицию тебе устраиваю, просто хочу понять, откуда у этой сколопендры такая к тебе ненависть. Это обычно бывает у брошенных жен и любовниц. Или у неудачливых соблазнительниц. Комплекс Зулейхи.

— Кого?

— Жены Потифара, которая соблазняла Иосифа Прекрасного, а когда тот отверг ее, оклеветала Иосифа перед мужем, мол, это он ее хотел соблазнить.

— Это я помню. Только не знал, что ее звали Зулейхой. Короче...

— Коротич.

— Короче, у меня с ней ничего не было и не могло быть, потому что Эол занудно верен своей Арфе, и даже никаких поползновений с ее стороны не упомню. Читать дальше?

— Погоди, я приготовлюсь к дальнейшей пытке. Давай.

— «Но да бог с ними, с евреями, от них не убудет, они столько вынесли страданий и унижений, что не обижаются на нашего НС. Гораздо хуже то, что его низкопробная кинопродукция стала в свое время событием, побывала на международных фестивалях, всерьез претендовала на лавры. В этом дешевом фильмешничке создатели пытаются неуклюже доказать, что такой-то арабский дипломат, одновременно певец, писатель и сказитель, путешествуя от Египта до берегов Волги, в дороге мимоходом сочинил... что бы вы думали? “Тысячу и одну ночь”! А хо-хо ни хо-хо? А вот ни хо-хо, граждане. Чего не придумаешь, стараясь отслужить свои несметные гонорары, пропахшие нефтью. Заплатили бы побольше, он бы и Сталина сделал подлинным автором “Тихого Дона”, а Берию — “Хождения по мукам”. Да тут еще и для политически правильного соединения мира арабского с миром советским герой фильма влюбляется в русскую девушку, которая становится его очередной, но самой любимой, женой. И все снято в духе самого низкопробного индийско-арабского киношного ширпотреба. Зато каких только коврижек не досталось автору этой залепухи!» Зулейха, залепуха... «Верхи завалили его щедротами. На огромной территории, на берегу роскошного подмосковного пруда незримый сталинист выстроил себе настоящий дворец, подобный замку Ксанаду из “Гражданина Кейна” Орсона Уэллса, тем самым в десятки раз переплюнул находящуюся поблизости виллу Орловой и Александрова, верных прислужников кровавого сталинского режима. Кстати, тогда же началась и их пламенная дружба, продолжавшаяся до самой смерти именитой кинопарочки. Ходят устойчивые слухи... Впрочем, негоже доверять сплетням, и мы тоже не станем верить, что тогда родилось трио по типу Ося–Лиля–Вова, нет, нет, товарищи, этого, скорее всего, ха-ха, не было!»

— Вот свинья! Ну и свинья! Прямо так и написано: «ха-ха»?

— Вот, смотри: «ха-ха». Еще я за нее буду придумывать.

— И все же я слушаю, а в уме прокручиваю разные варианты, за что она тебя так, Ёлочкин.

— Да ни за что. Им сейчас место надо освобождать, убирать таких, как я, как многие другие, кто создавал великое и лучшее в мире советское кино.

— А долго она на «Мосфильме» ошивалась?

— Да нет, очень скоро стала записным кинокритиком, уже в семидесятые заделалась обозревателем «Советского экрана». Но тогда в ней замечали легкую отраву, а сейчас смотри как жгучий яд прыщет!

— Так, что там дальше?

— «Купаясь в роскоши, разводя в собственном подмосковном пруду осетров и стерлядей, выписывая себе из Франции устриц, незримый сталинист свою следующую ленту снимает про... голод! Вот уж поистине дьявольское кощунство. Он, не знавший даже легкого недоедания, цинично соглашается делать картину о блокадном Ленинграде! Мало того, называет ее “Голод”, нисколько не погнушавшись обыкновенным плагиатом, будто не зная, что был такой роман Кнута Гамсуна и одноименный фильм Хеннинга Карлсена».

— Постой, неужели это про нас, что мы в нашем пруду осетров?

— И стерлядей.

— Сама она стербл...ь. Мы жили не намного лучше большинства киношников, которые хоть что-то производили и выпускали.

— Это ты мне доказываешь? Я помню, как мы жили. Нормально, неплохо. Но осетров и стерлядей...

— И надо же так о твоем «Голоде»! О фильме, на котором мы встретились, на котором родилась наша любовь!

— «Справедливости ради стоит отметить, что в его “Голоде” есть немало сцен, способных выжать слезу из глаз зрителей, есть и сильные операторские находки. Это, конечно, не киношедевр, но неплохо сработано, даже, можно сказать, на четыре с плюсом. Однако, дорогой зритель, что за сюжет использует наш режиссер? Хирург в блокадном Ленинграде выпроваживает законную супругу в эвакуацию для того, чтобы крутить любовь с опереточной певичкой. Любовь и секс во время повального голода? Да у людей сил не хватало даже помыслить о сексе, не то что предаваться ему напропалую! Об этом у сытого и сексуально обеспеченного режиссера даже мысли не возникло. Он знать не знает, что такое голод и на что голодный человек способен, а на что нет. А доверчивый зритель не заметил постыдных парадоксов картины, воспринял все на ура, аплодировал, проливал слезы, вновь дав возможность обласканному режиссеру утопать в лучах славы и огребать новые дары советской жизни. И это в те времена, когда великий фильм Тарковского “Андрей Рублёв” цинично положили на полку».

— Эк как она: «сексуально обеспеченного». Точно, Ёлкин, что она влюблена в тебя была, а ты ее сексуально не обеспечил.

— Возможно, только я об этом не знал.

— А если бы знал?

— Я сейчас тебя в пруд кину вместе с креслом! На съедение осетрам и стерлядям.

— Ладно, давай дальше яду.

— «Своим фильмом незримый сталинист лил воду на мельницу тех, кто доказывал, что и во время блокады можно было жить, шастать по театрам, крутить любовь и все такое. Лишь в 1979 году великие подвижники Даниил Гранин и Алесь Адамович выпустили “Блокадную книгу”, ставшую шоком для читателей, наконец узнавших, что же такое на самом деле представляла собой блокада Ленинграда. А спустя еще пару десятков лет откроется страшнейшая тайна, что блокаду подстроил Сталин. Он всегда ненавидел город на Неве, боялся, что оттуда придет новая революция, призванная свергнуть его чудовищное правление. В Ленинграде постоянно появлялись лидеры, коих можно было опасаться, к примеру Киров. В народе бытовала песенка: “Эх, огурчики, эх, помидорчики, Сталин Кирова убил в коридорчике”. И в ней была не доля правды, а сама правда. Убийство Кирова спланировал и осуществил Сталин. А когда началась война, он воспользовался ею, чтобы и вовсе уничтожить опасный град Петра. Сталин нарочно организовал все так, чтобы Ленинград оказался в кольце блокады и начал вымирать от голода».

— О как, оказывается! Скоро мы узнаем, что Гитлер по приказу Сталина напал на СССР. А потом по его же приказу отступил и покончил с собой в Берлине.

— А я уже ничему не удивляюсь, такая кругом бесовщина, такую вакханалию развел балабол с пятном.

— Читай дальше. Много там еще?

— Порядочно. «Об этом конечно же не увидишь в фильме незримого сталиниста! Куда там! Он доказывает нам, что голод был, но не в таком масштабе, и Новый год встречали с конфетками, и с барышнями любовь крутили, и каждый вечер по театрам шастали. Все это вписывалось в программную установку партии, пытавшейся стереть память о миллионе ленинградцев, коих его величество Сталин уморил голодом. Тогдашние руководители нагло принижали цифры жертв блокады, а со временем мечтали в вовсе вырвать эту позорную страницу из советской истории. И наш НС прытко выскочил помогать им в этом кощунстве. Его герой даже несколько раз навязчиво называет блокадный Ленинград санаторием!»

— Вот паскуда! Он же там со скорбной иронией. Ну надо же так передергивать!

— Погоди, там и про тебя будет.

— И про меня? Ну-ка, ну-ка?

— Не все сразу. «За эту услугу он был щедро вознагражден. Отхватил звание заслуженного деятеля культуры, орденок-трудовичок, Большой приз Московского кинофестиваля, бешеные гонорары. Удивительно, что даже такой тончайший знаток кино, как Нея Зоркая, чуткая ко всякой фальши, писала о незримом сталинисте восторженные статьи!»

— Вот Нея Марковна — золотой человек. Она такую похабщину не напишет.

— «Кто бы тогда мог похвастаться тем, что имеет возможность подолгу жить в Швейцарии, во Франции? Только дипломаты. А незримый сталинист после съемок заказного фильма о “блокадном санатории”, оставив свою роскошную подмосковную виллу, успешно проживает в разных европейских странах».

— А про меня-то где? Ты же не один по Швейцариям, мы же вместе...

— Да погоди ты, нетерпеливая. Уже скоро и про тебя. «Еще одна любопытная деталь: в те времена деятелю культуры такого масштаба почти нельзя было с легкостью отшвырнуть от себя жену-ровесницу и уйти к молоденькой. А нашему НС почему-то легко сошло с рук то, что он бросил кроткую жену с маленьким ребенком и женился на перспективной дипломатке, только что выскочившей из института международных отношений».

— Охренеть! С маленьким ребенком! Платоше сколько было?

— Одиннадцать.

— Грудничок! И откуда она взяла, что я из МИМО выскочила? Вот дура!

— Читаю дальше про нас: «И эта парочка, подобно Ленину с Крупской, благополучно переезжает из Парижа в Женеву, из Женевы в Лозанну, из Лозанны в Цюрих... Стоп! А почему такой ленинский набор городов? Да в том-то и дело, что новое задание партии и правительства — фильм к 100-летнему юбилею Ленина. Под это дело карманный режиссер Брежнева получает кучи денег, ездит по Европе, якобы собирая материал для нужного кино. Почему, спросите меня, якобы? Да очень просто: ведь он незримый сталинист, а не ленинист, ему больше по душе кинцо про Сталина, а не про Ленина. И он тянет резину, годами живет в лучших городах Европы, делая вид, что глубоко погружен в ленинскую тему. На самом деле — просто наслаждается жизнью! Ничего не снимает, и это спускают на тормозах, не требуя вернуть потраченные баснословные финансы. Потрясающе! А для отвода глаз любимца власти кладут в больничку, якобы у него рак. И этот рак, представьте себе, вылечивают. Что за бред! В те времена, как и сейчас, никто не умел спасать онкобольных. Почти сто процентов умирало. А наш НС, гляньте-ка, вылечился. И впредь ни про какой канцер не вспоминал. Да и был ли он у него?..» Что-то она забыла, что Солженицына вылечили...

— Пусть напечатают в своем вонючем «Огоньке» твои выписки из истории болезни! Вот гады!

— Ну счас прям! Может, лучше интервью с Терентьевичем?

— Ёлкин, мне давно так не хотелось напиться. Много там еще? Читай.

— «Мы уже изрядно написали портрет незримого сталиниста, каким он сложился к его сорока годам. Спокойненько миновав столетие Ленина, фильм о котором он так и не снял, наш герой экранизирует гоголевскую повесть “Портрет”. Экранизации литературных произведений — дело благородное. Но когда это делают Козинцев или Швейцер. А вот когда за дело берется прислужник идей сталинизма, совсем иная картина. Экранизируя Гоголя, он все свои силы бросает на борьбу с современным искусством, с той величайшей изобразительной культурой, основы которой заложили такие гении, как Малевич и Шагал, Кандинский и Филонов, Магритт и Дали. Страшный гоголевский старик требует от художника Чарткова, чтобы тот поклонился ему, и объявляет себя черным квадратом, великим ничто. Чартков поклоняется и отныне становится модным и богатым художником, пишущим, как сам говорит, “всякое непотребство”. То, чего не доделали хрущевские бульдозеры, сметая выставку свободных художников, через несколько лет доделывает кинорежиссер с доисторическими, замшелыми и кондовыми взглядами на изобразительное искусство. Отрабатывает свой очередной партзаказ. Но поставленный перед ним план не только выполняет, но и по-стахановски перевыполняет! Чартков, павший в пучину буржуазного искусства, становится на путь противостояния не только советской культуре, но и всему советскому строю, протестует против ввода танков в Прагу и эмигрирует в Америку. Там продолжает писать, его картины нарасхват, он богатеет и богатеет. По меркам советской морали — мерзавец. Но почему-то тоскует и, продолжая поклоняться черному квадрату, умоляет, чтобы тот отпустил его. По-своему сильно сделано, если не учитывать гнуснейший соцзаказ — совершить ядерную бомбардировку всего современного искусства, свободного от соцзаказов. Черный квадрат неумолим, и продавший ему душу художник сходит с ума».

— Гениальный у тебя фильм «Страшный портрет» получился, Ветерок. Ге-ни-аль-ный!

— «Затем следует предыстория написания портрета. Все как у Гоголя, только перенесено в двадцатые годы, и появляется выдающийся американский предприниматель и меценат Арманд Хаммер, но в фильме он подлец, заказывает художнику Бессонову портрет самого сатаны, и тот находит его. Так появляется картина, в которой как бы живет черный квадрат. На редкость кощунственное втаптывание в грязь одного из самых великих творений человеческого гения — непревзойденной по своей идее картины Малевича!»

— Да они все сами молятся на этот черный квадрат, вот ее и бесит...

— «Смотреть всю эту до мозга костей советскую ахинею невозможно, однако тогда ее смотрели и, мало того, давали не что-нибудь, а государыню — Государственную премию СССР! Лоснящийся от жира наград незримый сталинист продолжал процветать. Он поменял жен, его прежняя жена-ровесница благополучно погибла в авиакатастрофе под Читой в результате самого крупного в истории СССР теракта, а новая, молоденькая, очень прыткая девушка, успела и стать звездой на радио, и в кино посниматься, а главное, каким-то образом после окончания иняза сразу попала на работу в МИД, что не каждому окончившему МИМО могло присниться!»

— Погоди-ка, я же у нее только что МИМО окончила, а теперь иняз. Где логика?

— Вот так сейчас печатают статьи. Лепят все подряд.

— Ну, цирк!

— «Как? — спросите вы. Очень просто: мохнатая лапа. Тогдашний министр иностранных дел Громыко оказался соседом по даче. Ходят слухи, что между ним и... Ах да, мы не верим сплетням. Поэтому говорим, что жена незримого сталиниста просто оказалась семи пядей во лбу и — прыг-скок! — она уже в МИДе, а там вскоре и на дипломатических службах в советских посольствах за рубежом. С милой рай и в шалаше, если милая атташе».

— Опять гнуснейшие намеки, как про то, что ты с Орловой и Александровым. До чего же бесстыжая баба!

— Тут мы с тобой квиты. Я достигал вершин через Орлову, ты — через Громыко.

— Какая бесстыжая и мерзкая гадина!

— «Известно, что Сталин собственноручно умертвил свою жену Надежду Аллилуеву, выдав это за самоубийство, а потом отрекся от сына Якова, попавшего в немецкий плен, не стал менять его на фельдмаршала Паулюса. Незримый сталинист во всем следовал примерам своего идола. Спровадив на тот свет надоевшую старую жену, предал и сына от этой жены. Дело в том, что погибшая жена была чешка, и сын тяжело переживал трагедию Пражской весны, боролся за независимость своей настоящей родины. Его арестовали, допрашивали на Лубянке, пытали, хотели посадить в психушку, и папаша во всем поддерживал не сына, а тех, кто его пытался уничтожить. Но в то время начиналась так называемая разрядка международной напряженности, и ограничились лишь ссылкой. А как бы режиссеру хотелось окончательно избавиться от этого лишнего груза!»

— Вот тут она права, Платоша наш и впрямь был лишним грузом. Во всех отношениях.

— «Дабы поддержать свой благовидный образ, незримый сталинист берет из детского дома мальчика и снимает душещипательный фильмец о судьбах детдомовцев, слюнявый, как индийское кино в его худших проявлениях. Забегая вперед, сразу скажем, что приемный сын не прижился, не вынес обстановки повальной лжи и сбежал... к своим настоящим родителям, которые, как оказалось, сидели в ГУЛАГе за антисоветские взгляды, а когда их выпустили, тотчас бросились искать ребенка по детдомам. Выросший в семье нормальных людей, паренек стал теперь известным фигуристом».

— Подумать только! Этот электрик, оказывается, сидел не за шкурки, а за антисоветские взгляды! Но ведь это-то легко опровергнуть.

— Да говорю же, она ведь ни разу не упоминает наших имен. Всегда может сказать: все персонажи выдуманы, любые совпадения случайны. Мастерски сработанная клевета без называния имен, но с четким указанием на объект бомбардировки.

— Постой-ка, а не она ли тогда в позапрошлом году в Болшеве...

— Ну конечно, она.

— Так чего ты хочешь, Ёлочкин? Ты же ее тогда как припечатал?

В позапрошлом году Эол Незримов негласно приехал в Болшево вместе со своей женой, чтобы никто не нагрянул на дачу «Эолова Арфа» отмечать ее сорокалетие. Примета плохая, и Марта Валерьевна не захотела рисковать. Сорок лет не отмечают. Они тихо-мирно, почти инкогнито заторчали в киношном Доме творчества, по утрам катались на лыжах, поскольку зима не спешила освобождать свои апартаменты, днем предавались любви, вечерочками помаленьку попивали винцо, обсуждая, стоит ли все же менять название фильма на «Индульто», и все бы прошло незаметно, если б не вспышка в столовой. Люблянская сидела за соседним столиком в компании с актером Лавровым, писателем Приставкиным и журналистом Щекочихиным. Они смотрели на нее с обожанием, хотя к своим пятидесяти пяти годам Элеонора Оскаровна полностью утратила былую красоту и превратилась в длинношеюю ящерицу с пятнистой кожей. Вдруг она откинулась к спинке стула и завопила во всеуслышание:

— Как можно жить в этой стране, где на каждом заборе, на каждой стене написано: «Убей жида!», «Убей жида!»