Златник

На Московских радиусах

1. Упал

«...Глупое детство, подлая юность, пустая жизнь, позорный конец, действительность переменчива, расплывается фокус, поэтому хочется думать, что всякая частная история подобна глобальной, как бывают подобны треугольники с двумя равными углами, потому что у столь малой величины, как человеческая жизнь, наверняка найдутся углы и стороны, которые равны и пропорциональны углам и сторонам всемирной истории, — с ужасом думал Филикс, пролетая между девятым и пятым, видя мчащиеся в глаза голые ветки. — Поэтому, пока не кончилась Земля, которая слезинкой — кап! — упадет в свой час на лицо Солнца, как я сейчас, кувыркаясь в ветках, на лицо Земли, можно все поправить... И поправить нельзя? А надо, чтоб можно! Чтоб личная человеческая история вправе была влиять на качество финального результата, как милостыня, упавшая в кружку, а то и смысла нет рифмоваться с глобальной историей. Вот что важно, вот что важно!..» В голове Филикса дикая мысль спуталась и забылась, что и неудивительно: после падения с высоты, как правило, все печальным венком кончается. Но и не без исключений. Даже и анекдотических! Слышали?.. При строительстве в Москве гостиницы «Националь» бригада скинулась, чтоб не на сухую обедать, а гонец и выпал из высокого окна, но так удачно, что лишь крякнул, покрутил башкой да и пошкандыбал через поток улицы Горького в «Русские вина»; бригада радовалась.

У Филикса иначе сложилось.

В семейном побоище, которое возникло внезапно, теща, тесть и его жена, от которых он как бы в шутку пытался отбиться, выставив учительский портфель щитом, а они тоже как бы в шутку, но с суровой яростью нападали на него с лыжной палкой, сковородой и зонтиком, выдавливая на балкон, а оттуда как-то вдруг да и переправили за край перил — верно, было за что.

Ударившись о хлёсткие мартовские ветки, проломив куст сирени, он скатился по заснеженной земле и уперся лбом в стальной штырь, который тетя Катя вбила для выращивания цветов, и перестал понимать окружающее. Когда родственники спустились в лифте, на ходу сочиняя историю, чтобы их не посадили, во дворе его уже не было. Филикс бежал от своего круглого дома, похожего на бубен, известного, того, что в Матвеевке, глубоко припадая то на левую ногу, то на правую, размазывая по лицу липкую кровь, выблёвывая из себя тугую черную жижу.

История начиналась так, а развивалась, разрасталась, крепла своими веточками, ветвями, наростами, листвой, дуплами, гнездами следующим образом.

Сколько-то суток Филикс беспамятно валялся в подвале, под трубой отопления, а потом очнулся и увидел котенка. Филикс вытряхнул из оторвавшегося кармана пальто разбитый вдребезги смартфон и подумал с вопросительно-осуждающей интонацией: вот почему, почему люди играют только со своими котятами, а бездомные и в этом несчастны?! Он уселся на доски, настеленные поверх труб, и стал играть с котенком, шевеля перед ним ногой с развязанным шнурком. За этим занятием его и застали мужики, пожелавшие по случаю пятницы в том подвале выпить, постучать в домино и перекинуться в картишки. Разговаривая с ними, Филикс вспоминал о себе странное: будто он взрывник на строительстве железной дороги, затем — что он судебный эксперт по разделу недвижимости, а еще и учитель математики. Мужики проверили, знает ли таблицу умножения, оказалось, хоть куда! А когда Филикс ответил еще и на вопрос деда Скангалиса про теорему Ферма, про которую Скангалис сам сегодня от внучки узнал, так и все вопросы отпали. Филикс ответил: «Икс в энной степени плюс игрек в энной степени никогда не равно зет в энной степени, кроме случая теоремы Пифагора».

В какую-то из ночей он выбрался из подвала, сунув котенка за пазуху, и отправился в центр Москвы, к памятнику Пушкину, потому что именно там когда-то одной девочке он назначил свидание. Филикс брел по дорогам, наполненным холодным мартовским ветром, мимо черных домов с их расшатанными диванами, мимо полной луны в мутном небе, через спящий лес. Он приседал передохнуть на какие-то качели и лавочки, а в момент ледяного рассвета пролез в строительную бытовку, где его обнаружила сторожиха и накормила горячим борщом. Потом опять было утро, его напористо вытолкали из бытовки, и он вдруг оказался на каменном выступе и смотрел вверх. Над ним громоздились копыта коня памятника на Поклонной горе. Потом он лежал на ледяной скамейке, а по небу совсем низко над ним пролетали птицы, выстроив собой медленный рисунок ковша Большой Медведицы. В следующий момент в небе уже сияло солнце и он брел по красивому проспекту к центру города, города древнего, города великого, ощущая внутри себя ущербную униженность, чувствуя каждой жилкой, что он не имеет отношения ни к величию этого города, ни к богатству, ни к славе его, точно как эта перевернутая и рассыпанная урна на обочине Кутузовского. Все красочные витрины, все рекламные женщины, все памятники, все быстрые автомобили — не для него. А для него — булка кунцевская, которую он у метро на случайную мелочь купил.

Купил и нес в ладони.

При этом он и есть не хотел. А зачем купил — кто его знает. Может, сдуру, как в жизни многое делается. А может, от неосознанного внутреннего толчка, который аукнется в будущем, отчего в жизни тоже кое-что происходит. У Елисеевского дворца он заприметил бедного бедняка — униженней, чем он сам. Тот сидел на обломке детской коляски — ни ног, ни рук, одни культи розовые наружу, голова большая, лицо бородатое, глупое. Рот маленький, язык торчит. Кушать хочу, говорит. Смотрит Филикс — самовар сам по себе, никто его не курирует, а может, эксплуататор просто в подворотню отлучился, мало ли. Филикс и стал его кормить. Отщипнет кроху и в маленький рот его вставит, в котором зубы вразнобой. Тот губами мелко-мелко затрепещет, как бы вибрируя, кроха и исчезнет. Так и скормил всю булку. А как скормил, так и понял, что на свидание опоздал, жизнь кончена, да и котенок давно куда-то пропал. А коль так, самое время туда, где и оправдаться нечем, но плюс в том, что ждать не надо, стоит лишь вытащиться на середину шумной Тверской, раскинув руки, вдохнув в себя эту улицу и это бледное солнышко, чтобы ужаснейшая боль вонзилась (так и надо! так и надо!), чтобы случайная машина грудь разбила, кости переломала — руки, ноги, позвоночник, ребра, череп, — и рухнуть туда, куда и сама Земля шлепнется в свой час, изжив себя, в солнечную ладонь. И уж двинулся он наперерез длинному белому лимузину с обручальными кольцами на крыше, как вдруг услышал странный звон, и тут же мимо просквозила женщина в очень длинном зеленоватом пальто, сшитом, как показалось, из узких ивовых веток, из прядей, из листвы. Женщина на ходу привстала на цыпочки. Она кого-то искала. Филикс хотел было увидеть ее лицо, но помешал стоячий воротник ее пальто, да и он сам запнулся: к его ногам выкатывалось нечто непонятное, круглое, похожее на коробочку от крема! Краем глаза приметил: катилась шайбочка тяжело, с солидностью, так перемещаются с величавым достоинством заметные люди. Кружок остановился около ботинка и не упал, застыв на ребре. Редкость редкостная, заметил Филикс, если исходить из теории вероятности. Странный предмет, словно бы сплетенный из медных и кожаных нитей, оказался увесистей, чем ожидала рука. Это был маленький кошелек, точнее, футляр — с одной-единственной монетой внутри. «100 рублей», — прочитал Филикс. Старинная, что ли? И рассудил: если монета коллекционная и жизнь не кончилась, то потерял ее кто-то вовремя. И еще подумал (потому что и самые мусорные мысли бывают многоэтажными): может, Бог мне ее послал? Это при том, что до сегодняшнего дня числил он себя атеистом. А теперь еще и прочувствовал с трепетом: лишь бы не черт!

Не желая мозолить всей Тверской глаза, Филикс Иванович зашел в гастрономический дворец и там подробнейше рассмотрел находку. На монете были изображены Солнце, подогревающее Землю, колосья и надпись: «100 рублей СССР». На обороте стояла золотая клякса и посверкивала надпись: «1000-летие древнерусской монетной чеканки 988 года. Златник Владимира».

— Мал золотник, да дорог, — вслух проговорил Филикс.

Златник! Ясно было, и в ломбард не ходи: аурум чистейшей пробы! Если такая в лоб угодит, мало не покажется — и такое подумал. Мысли стали в нем распознаваться как многоэтажные конструкции, при этом попадались этажи, плотно забитые мусором, как конюшни греческого царя, — и об этом подумал. От гастрономических запахов Елисеева в нем пробудился аппетит, и его качнуло движением воздуха, когда на тротуаре, за стеклом витрины возникла та самая женщина в зеленом ивовом пальто со стоячим меховым воротничком. Шла она так быстро, что зеленая ее сумка летела за ней как большой попугай. Вся повадка ее, весь ее естественно легкий рисунок фигуры были таковы, что Филикс как на привязи ринулся за ней, чуть не опрокинув инвалида в коляске.

Вела себя женщина необыкновенно: привставала на цыпочки, посматривала по сторонам. Как будто нагоняла кого-то, а потом теряла. И опять подносила козырьком ладонь к глазам. Заметил: ладонь ее обмотана белым. Потом она объяснит: «Я зажмурилась! Представь, пожалуйста! Увидела человека, которого помню всю жизнь. Сквозь толчею людскую — твое лицо, которое видела в школе, на большой фотографии, рядом со своим много-много лет! И ты вдруг словно бы растворился... Что же мне оставалось? Я и бегала как курица угорелая, искала. А ты что-то чувствовал?» «Ничего я не чувствовал», — ответит он.

Он уверял себя, что идти за ней глупо, а мысль этажом выше стучала: еще глупее жить, лица не увидев, хоть и с золотой монетой в кармане! Он взглянул на себя в стекле случайной витрины и нашел еще более точный аргумент, чтобы потерять ее. В таком виде, сказал он себе, под колеса свадебного лимузина — все поймут, но знакомиться на улице с понравившейся женщиной — ты что, чучело?! Нагнал он ее в подземном переходе, желая заглянуть в лицо сбоку. Сзади его хлопнули по плечу. Он резко оглянулся. Перед ним стоял человек в черном — погоны с красным кантом.

— Сержант Колхида. Документ, гражданин, предъявите.

Филикс, исходя из уверенности полицейского, счел, что паспорт с собой. Он прошелся по карманам — по внутренним, боковым, задним. Паспорта не было.

У полицейского лицо перекошено, словно лимон сжевал.

— У вас инсульт был или ранение?

— Ранение. Где проживаем?

Филикс знал, отвечать надо быстро и толково. Так и ответил:

— В Матвеевке, Нежинская, 13, круглый дом, архитектор Евгений Стамо...

— Как, говоришь, фамилия?

Женщина в длинном ивовом пальто развернулась в толпе и, стоя у стены, привстала на носочки. Замечательнее лица он в жизни не видел!

— Э! — сказал полицейский.

Филикс очнулся и повторил:

— Евгений Стамо — архитектор. А я Филикс Иванович, учитель математики. Я упал в грязь, изодрался, извините за внешний вид.

— Учитель?.. Сколько будет семью восемь?

— Пятьдесят шесть.

— Давай дуй, учитель, домой, не позорься!

Филикс тут же протолкался к стене, к тому месту подземного перехода, где она только что стояла. В движении воздуха еще ощущался запах духов. Ее не было. Как сквозь землю провалилась. Хотя здесь и так все под землей: вход в метро рядом. Кто-то за спиной по-молодому захохотал: «Лёха, козел, пива оставь!» Может, в метро нырнула или в обратную сторону прошла? Такое с людьми случается, когда мечутся.

В стене подземного перехода имелась череда железных дверей. Филикс на них прежде внимания не обращал. А теперь подошел и потрогал одну и еще одну. Ни надписей, ни замочных скважин. Что за двери?.. Изнутри заперты. Кем заперты? Как заперты?.. На одной обнаружился кодовый замок. Пощелкал кнопками. Подумал: пропала — оно и правильно. Кто я и кто она? Кто я — самому не очень ясно. Судя по витрине, бомж бомжом. Наверняка и запашок еще тот! Вот и полиция цепляется: пальто и штаны рваные, на морде царапины. Раньше никогда в жизни не останавливали. А кто она? Мы оба неизвестные величины. Может, и полюбили бы друг друга, а не только я ее.

Филикс не вполне понимал, что слегка бредит, ему казалось, что все соображения, звучащие в нем, гармоничны и музыкально точны.

Уклоняясь от полицейских, Филикс Иванович забрел в незнакомые переулки. В забегаловке «На нервах» он умылся. На столе увидел две кем-то оставленные тарелки с остатками борща — и с жадностью перелил их в себя. Один борщ оказался неимоверно солён, второй — зверски переперчен. На одном из углов его внимание привлек красочный плакат антикварного салона «Алмазный хуторок»: «Оценка и покупка коллекционных драгоценностей. Дорого». Прямо в дверях доброжелательно подсказали: «Оценка с обратной стороны, через подворотню».

В это самое время, когда Филикс Иванович отыскивал нужную ему подворотню и нужную ему дверь, в приемном кабинете оценщика состоялся разговор, о котором Филикс Иванович узнает не скоро.

Ювелир, попивая чай из стакана в хорошем подстаканнике, имея философическое настроение, разговаривал с охранником, который в каморке по соседству был занят компьютерной игрой и изредка в ответ ему поддакивал. Ювелир говорил: «Человек по своей природе отличается от животных тем, что умеет в качестве предмета своей жизнедеятельности оставлять после себя на поляночке под елочкой произведения искусства, метить территорию не как собака! Когда-то это были наскальные рисунки, потом архитектурные строения, стихи, музыка, бронза, фарфор. Понимаешь, о чем я, Стефан Игоревич?» — «Еще бы!» — добродушно отвечал ему охранник, слушая вполуха, поглощенный своей игрой. «А еще человек имеет чувственную память, в отличие от животных, от всего остального», — продолжил ювелир. «Так и флешка имеет! — неожиданно для ювелира возразил ему охранник. — И память в ней получше, чем моя! И в животных есть эта флешка с памятью. Когда мы с Украины приехали, кошку Лапу с собой взяли. Вещи все бросили, а Лапу — успели. Так она обратно на Украину убежала! Кошка привыкает к дому, собака — к человеку. Надо было собаку заводить». — «Дошла?» — «Нет, под машину на МКАДе попала, узнал случайно». — «Вот это в тему! — Ювелир возник в двери над охранником. — Сдается, что уже вполне возможна технология, которая способна произведение творчества наделять памятью о своем создателе и привязанностью к нему! Вот, например, к делу не относится, но вчера ко мне в руки вернулась брошь, которую мой отец изготовил к Олимпиаде, сорок лет назад!.. Я об отце как раз в эти дни много думал. Как ты полагаешь, не бред?»

Филикс нажал на кнопку. За дверью возник свирепый собачий лай.

Ничего себе! — Филикс подумал, что еще никогда в жизни его не кусала собака. И смекнул: сколько мусора в голове рождается, неужели у всех так? Отворил охранник в черном камуфляже, по виду добродушный увалень. Против ожидания, под его ногами собаки не было. Филикс еще раз нажал на кнопку — лаял звонок.

— Думал, настоящий пес, — с облечением признался он.

— Чапай тоже думал, да в речке утоп, — благодушно ответил охранник. — На оценку? Заходи — не бойся, выходи — не плачь.

— Почему вы так сказали?

— Ты чего такой напряженный и рваный? Ладно, заходи. Тут всяких принимают.

В дверном проеме стоял высокий человек с большим желтоватым лицом, разглядывающий компьютерный экран, на котором происходило сражение двух войск. Человек оглянулся. Взгляд его как из соли сделанных глаз прошелся по Филиксу, потом проник вовнутрь и преобразился! Человек просиял, словно бы прочел внутреннюю мысль Филикса. А мысль была такова: «Ишь, царапанная морда не нравится! Сейчас посмотрим, как запоешь, когда монету увидишь!»

— Милости прошу! — Человек распахнул перед ним дверь кабинета. — Что вас ко мне привело? Присаживайтесь, в ногах правды мало. Вот сюда — на табуреточку, предложил бы кресло, да вид у вас так себе, еще запачкаете. Чай? Кофе? Что-то покрепче?

Филикс прочитал на табличке имя ювелира: «Людвиг Оскарович Гном».

Совсем не похож на гнома, решил он, скорее гномий великан.

— Да. Можно и покрепче, — согласился Филикс, — ужасно устал, просто до изнеможения. Чуть не убился на днях!

— У вас царапина кровит, — указал ювелир и крикнул в дверь: — Стефан Игоревич, аптечку, будь добр, как бобр.

Филикс выпил большую рюмку желтой перцовки и не почувствовал в себе оживления. Ему предложили закусить. И он стал закусывать — умял, давясь от голода, сочный бутерброд — бородинский хлеб с соленым огурцом. Хмеля хоть и не почувствовал, но мысль сама собой оживилась.

«Экий ювелир тонкий психолог! — с одобрением отметил Филикс. — Умеет чувствовать. — Пришел полезный человек, вещь принес. И как это они такое чувствуют? Интуиция! Но интересен сам механизм — как и что именно он почувствовал и в какой последовательности!» Филикс вдруг задремал, вернулся, когда охранник принялся протирать ему лицо пахучей ватой. На лице охранника была голубая медицинская маска, на шевроне — птица.

Филикс решил, что нужно бы еще выпить, чтобы понять — с водкой что-то не то или с ним самим после падения, если он хмеля не чувствует? Рука Филикса уже было потянулась к квадратной бутылке, но была остановлена взглядом Гнома.

— Горю от нетерпения, — проговорил ювелир. — Вижу, не с пустыми, как говорится, карманами! У меня предчувствие... Вот вас что в жизни интересует? Женщины, деньги, наверное, пиво вечерком перед телевизором? Или мартини? А меня вот этакое! За мгновение до того, как увижу.

На большом его лице возникло некое движение, некий пламень, подобный тому, какой Филикс отмечал на лицах своих детей в школе, когда те с азартом рубились в свои стрелялки-догонялки.

Ему неловко было томить ожиданием человека, и он расторопно выложил перед ним монету. Желтый металл придавил синеву бархатной подушечки, полыхнув как свеча. Ювелир натянул бумажные перчатки. Его лицо, искаженное огромной лупой, сделалось оживленно-сосредоточенным, словно бы погрузилось внутрь огня, в котором происходит некая плавка и создается продукт смысла всей его жизни. Лупа приблизила и отразила монету. Филикс только теперь различил маленький значок: «Au 900».

— Разочарован! — сказал ювелир, откидываясь в кресле. — Монетка коллекционная, но антикварной ценности не представляет. Вам лучше бы с нею в ломбард... Но... Надо признать, в отличном состоянии. Не в идеальном, но... Недавно приходилось такую оценивать. Перед Новым годом... Та была в идеальном. Но...

Лицо его помрачнело.

— С Кокориным знакомы? — спросил он.

— Футболистом? — удивился Филикс, и на него вдруг впервые за несколько дней нашло долгое просветление, он посмотрел на ювелира как на опасного сумасшедшего.

— Да нет, это я так, — смутился ювелир. — Качество вполне... Ну что ж, желаете продать или для начала просто оценить?

— Оценить и продать... Китайцы раньше говорили, осинь кусить хосися. Тот самый случай. И приодеться надо.

— Оценить и продать, — задумчиво повторил Гном. — Верное решение.

Он поместил монету в ящик непонятного аппарата. Электронное табло почти сразу выстрелило строкой: «17,45 г. Золото. Проба 900».

— Еще потому верное решение, что лучшую цену, чем я, никто в Москве не даст. А если в Москве никто не даст, значит, и нигде! Москва — столица мира! Хоть в Лондон поезжайте, хоть в Сан-Франциско. Бывали в Сан-Франциско?

— Да нет, — начал было Филикс, собираясь рассказать, что однажды в школе его чуть было не объявили учителем года и хотели отправить на конференцию в город Фримонт, в офис Илона Маска, да учитель физкультуры подсуетился, он зять завуча и английский знает...

— Побываете непременно! — Гном сломал проект рассказа, проявив нетерпение, и кивнул головой охраннику.

Тот с готовностью налил Филиксу перцовки и поставил перед ним тарелку с ветчиной и хлебом.

Гном повел себя странно: торопливо — именно торопливо! — опустил монету в палехскую шкатулку, прикрыл ее круглой черной крышкой с золотым петушком и поставил на крышку локти. Посидел, глядя в потолок, на люстру, помолчал и быстро поднес шкатулку к уху: прислушался — так дети слушают стрекоз и жуков.

— Хорошо, что вы с Кокориным незнакомы, — сказал он. Но тут же и переспросил, погрузив зрачки в глаза Филикса: — Но это точно — не знаете, о ком я?

— Где я и где футбол? — совсем ничего не понимая, произнес Филикс.

Ювелир осторожно заглянул под крышку и прихлопнул ее, рассмеялся белозубо и с приятным смехом:

— Да нет, это я так. Вам в рублях, долларах?

— Лучше в рублях. Или... Может, частью в долларах? Как посоветуете?

— Паспорт, пожалуйста!

— У меня обстоятельства... Нельзя ли без паспорта?

Ювелир вдруг вкрадчиво зевнул, проговорив:

— Может, вам в гривнах или тугриках?

Филикс знал, таким тоном задают вопросы, когда стесняются спросить: может, вам еще сбацать танец с саблями?

Горделивое чувство его покинуло. Вернулось ощущение собственной ничтожности и подлости. Захотелось лебезить и улыбаться. На этой волне Филикс не без заискивания и решил уточнить:

— Давайте без паспорта, а? Можно со скидкой.

— Что вы?! Извините, не выспался. — Ювелир вновь зевнул. — Без паспорта — никак. А если проверка? Мне что, в тюрьму из-за вашей фитюльки? И справочку, сертификат придется предъявить на право владения коллекционной монетой. Вы где ее взяли? Не украли, надеюсь?

— Я ее нашел! — излишне тихо ответил Филикс. — Но если без паспорта нельзя, я в другой раз зайду. Или вы меня решили кинуть?

Гном еще раз внимательно посмотрел ему в лицо, углядел в нем нечто для себя неприятное, а может, и опасное, нахохлился:

— Не стоит произносить слов, значения которых вам не до конца ясны!

Он приоткрыл ящик, внутри которого Филикс заметил большой серебристый револьвер, похожий на игрушечный, и выложил на стол красную пятитысячную бумажку с эполетами.

— Согласитесь, — проговорил ювелир, — это более чем достойный эквивалент вашей случайной находке. Ведь нашли, не украли, это точно?

— Монету верните, — попросил Филикс.

В зеркале он видел охранника с дубинкой на поясе, тот все еще был в маске. Маска смотрелась как-то несерьезно — голубенькая, как у аптекарши во время гриппа. Но дубинка выглядела грозно — с неприятной поперечной ручкой: для удобства, конечно.

— Скандалить не надо, — проговорил из маски Стефан Игоревич.

— Жулье! — Филикс рванулся к шкатулке, одновременно выхватывая из-под себя табуретку, намереваясь отбиваться, прорываясь к двери.

Стефан Игоревич оказался расторопней: дубинку выхватывать он не стал, но впился Филиксу в шею пятерней, словно стальными клещами.

— Да, да, — одобрил Гном, — Стефан Игоревич, помогите, помогите товарищу.

Филикс, извернувшись, не дотянувшись до шкатулки, сдернул со стола красную купюру, испытав чувство унижения не столько от беспомощности и жестокой боли, сколько оттого, что схватился за подачку, словно б и не летал с девятого.

На шевроне черной куртки он близко увидел слово «Беркут» и белую птицу с когтями. Клещи вывели его через подворотню в переулок и усадили на бордюр. Лицо Стефана Игоревича внушительно и просто проговорило, раздувая воздухом маску:

— Живой? Вот и живи, пока не поздно!

В голове Филикса возник хоть и математический, но художественный образ, чего прежде за собой он не знал: круглое лицо в маске сравнил он с круглым нулем, который, соприкоснувшись с ним, таким умным и страдающим, превратил и его в абсолютный нуль.

Позже он сообразит, что медицинская маска на лице охранника была первой, которую он увидел в эпопею пандемии-2020. И тогда лишь в голове его выстроится связь между медицинской маской, закрытием школы на карантин, его загулом и падением.

Стройная девушка с раскосыми, выпуклыми глазами остановила его взглядом на пороге кафе «Красный дракон». На тощей ее груди (левой) висел бейджик «Джия Линь». Посмотрела строго:

— Извините. У нас дресс-код. Вам сюда нельзя. Нужно переодеться.

Филикс сглотнул слюну, хотелось пить.

— А в туалет можно?

— Нет. — Джия, чуть покраснев, вскинула голову.

— А умыться?

В качестве туалета он воспользовался закутком в подворотне. В магазине «Вещи на вес и вынос» он выбрал себе куртку, джинсы и свитер. Потом, хоть и опасался грибка, взял теплые кроссовки. Полненькая кассирша с зелеными волосами, сунув красную бумажку с памятником в лиловые лучи, дунула в свисток.

— Фома, у него фальшивая пятёра, — лениво сказала она человеку в красивом, как из гроба костюме — пошитом из толстой материи.

— Вызываем полицию? — спросил тот.

— Меня ювелир обманул! — сообразил Филикс. — Здесь, рядом. Я схожу, вернусь.

— Не сходишь, — сказал человек из гроба и проконсультировал: — Фальшак, статья 186 Уголовного кодекса Российской Федерации. От пяти до восьми лет. У тебя одна минута, чтобы растаять в мартовских туманах, или поедешь туда, где разгибают саксофоны.

— Верните! — нахраписто проговорил Филикс, после чего и узнал, что значит пересчитать ступени и что такое дно. Дно выглядело как мокрый асфальт, местами подчищенный от снега и льда. Вокруг мелькали ноги людей и собак. На бордюре стояла бутылка с остатками пива. Он влил в себя жижу и почувствовал, как она вся, каждой молекулой своей, впитывается в него, — так ему хотелось пить. Со дна бутылки в рот влетел не замеченный им окурок. Выплюнул. Долго отплевывался. Все в нем сделалось угрюмо-серым и позорным. Это было дно. И только теперь прочувствовал: истинной целью похода к ювелиру, а затем к китайцам и барахольщикам было тайное желание за один день пройти все фазы унижения — пробиться сквозь жизнь до самого ее реликтового дна: так тебе, козел, за все и надо!

Над ним остановился человек с собакой на поводке. Человек в больших шнурованных берцах что-то говорил. Берцы были зашнурованы неаккуратно, на одном шнурок был свернут в жгут, на втором было пропущено одно отверстие. Собака со зловонным жаром обнюхивала ему лицо. Филикс перестал дышать и разглядывал берцы.

Полицейский ослепил белым — посветил фонариком в зрачок.

— Не наркоман, что ли? Где живешь, спрашиваю?

Он знал, как отвечать. Так и ответил, как недавно на Пушкинской. И услышал в ответ хриплое:

— Учитель? Скажи, учитель, чему равен квадрат гипотенузы?

— Сумме квадратов катетов.

— Дуй в свою Матвеевку, учитель. Не позорь профессию.

Боялся стать бичом — получи, не надо было бояться, не получил бы! Все подъезды и подвалы закрыты, всюду замки и решетки. Всюду холод и смерть. Надумал было действительно ехать в Матвеевку — в знакомый подвал. Но в метро решительно не пустили, грозно издали замахав руками. Совсем стемнело. Нужно было прилечь. Он и прилег на скамейку в сквере, за Пушкиным. Но и пяти минут холода не выдержал, после чего и оказался вновь в подземном переходе, у знакомой черной двери.

Приложил ухо — ледяная сталь. Надавил плечом, ударил ладонью. Танком не свернуть! Ткнул щепотью наудачу в никелированные пенечки, и показалось — внутри что-то мелодично пиликнуло. Надавил — дверь камень. Нажал на две кнопки, как в своем подъезде, когда еще домофона не было: большим и мизинцем на «1» и «0». Замок щелкнул — тяжелая дверь отступила. Изнутри потянуло теплым запахом метро! Заглянул внутрь. В черноте, в отдалении, сквозь железную лестницу и какой-то вентиль виднелся фиолетовый отсвет. За спиной в переходе раздались скрежещущие шаги — из-за угла выворачивали трое в черном и собака. Филикс задвинулся во мрак и подтянул за собой дверь.

Щелчок. Тишина.

2. Нашелся

Размытый фиолетовый отсвет струился снизу, из коридора, в который, как оказалось, можно было попасть по железной лестнице. Спросил, спускаясь:

— Есть кто живой?

Сердце обмерло, когда услышал в ответ шорох эха.

Он двигался по низкому тоннелю к фиолетовому свечению. Напряженно ступая по стальным ребристым решеткам, под которыми угадывались жгуты кабелей или труб, он, кстати, и вспомнил, как в колымском своем детстве видел мумифицированный труп бича — его вытащили из короба теплотрассы. Залез в морозы — испекся. Так и меня найдут, подумал он, только бы трубу теплую найти!

Фиолетовая лампа висела за поворотом коридора, в тупике, над каменной лесенкой, уходящей вниз. Филикс присел, спустив ноги на две ступеньки, скрючился и тут же уснул. Его качнуло, мотнуло, он ткнулся головой в стену. Надо лечь, ощутил он в себе безо всякой мысли. И он лег. Холод втекал в него из бетонного пола через позвоночник. Надо повернуться, чувствовал он в себе. И он повернулся. Сдвинулись, сместились все мышцы, все жилы, нервы, сосуды, все вдавилось друг в друга — в костях таза, в коленях, в плече и шее, в кистях рук, засунутых под висок. Сон втянул его в себя. Но сна не было. Очнулся весь каменный, как лед от звука звонкого женского голоса.

В сонном видении в его мозгу только что рос фиолетовый значок «f», из которого возникали синие колокольчики, звеневшие женским голосом:

— ...мне показалось, видела на Тверской. Вы что, Филикс? Да?.. Вы меня искали и поэтому попали сюда?

Над ним нависала женская голова. Сквозь волосы просвечивало фиолетовое сияние, каждую тоненькую волосинку облепляя фиолетовыми точками. Промелькнули пальцы, закрывая свет, коснулись его носа.

— Вы живой? Тут спать нельзя. Вас кто-то побил? Простудитесь! Алло, вы меня слышите?

Она, оказывается, светила ему в лицо фонариком.

Он ее узнал по абрису, сердце в нем почему-то вдруг тяжело перевернулось, и он подумал, что сейчас умрет, и ужаснулся. Он перевалился с бока на спину, приходя в себя, чувствуя изломную боль в каждом волокне мышц, в каждом нерве, наконец сел. Чудовищно заболела голова. Он взялся за голову.

— У Елисеевского... Вы кого-то искали, — сказал он.

— Вас. Показалось, видела. Вы меня совсем не помните? Школу в Усть-Омчуге помните?..

— Усть-Омчуг... — Язык ворочался, словно б внутри хрящ окаменел.

— А последний звонок?.. Помните свой последний звонок? Фотография, где вы меня на плече несете? Потом в актовом зале висела много лет, до моего восьмого класса, пока мы не уехали. Большая такая, огромная...

— Кто-то говорил. На плече. Не видел. Школу окончил и в армию. Больше не был в Усть-Омчуге.

— Я знала, что вас встречу. Через Интернет искала. И даже видела в «Одноклассниках», но тогда мне не до того было... Ой, как это странно — встретить!

— Кого только в Москве на Тверской не встретишь, — ответил он почти внятно.

— У вас голова болит? Вы замерзли! Тут есть помещение! — Она говорила звонко, без заминки, как дышала. — Техническое помещение, но почти жилое. Можно умыться. Там тепло. И есть где лечь. Просто шикарная качалка есть! Вставайте, я вам помогу! Вставайте!

Она была без пальто — в теплом спортивном костюме.

На приоткрытой белой двери кости, череп и слова: «Не лезь! Убьет!» За дверью что-то тихо гудело, как